Header Wallpaper

Любовь и Ненависть | [NG] Persephone

AvatarAnthea18 min to read

Любовь и ненависть относятся к числу самых сильных переживаний в человеческой жизни. Они способны изменить то, как мы воспринимаем другого человека, затуманить наши суждения, изменить приоритеты и побудить нас к поступкам, о которых при иных обстоятельствах мы бы даже не задумались. Именно поэтому греки не рассматривали любовь лишь как приятное чувство, а ненависть — как негативную эмоцию. И то и другое связано с тем, на что мы направляем свое стремление, что считаем достойным сохранения и от чего желаем отдалиться.

В греческом языке существует несколько слов для обозначения различных форм любви. Erōs относится прежде всего к желанию и влечению; philia включает привязанность, дружбу и такие отношения, в которых мы желаем другому человеку блага. Ненависть выражается словом misos, тогда как echthra передает также вражду и враждебность. Эти слова не образуют строгой классификации, однако помогают внимательнее рассмотреть то, что мы зачастую просто называем «любовью», не задаваясь вопросом, что именно она в себе заключает.

Мы можем любить человека потому, что желаем его, потому что рядом с ним нам хорошо, потому что он приносит нам пользу, потому что мы разделяем с ним значимую часть своей жизни или потому что искренне признаем достоинства его характера. Точно так же нам может казаться, что мы ненавидим кого-то, хотя в действительности мы все еще злимся, испытываем боль, чувствуем себя униженными или не способны принять утрату. Понимать эти силы — значит также учиться различать собственные чувства, поскольку эмоции, которые кажутся похожими, могут вести нас в совершенно разных направлениях.

Эрос и желание

В «Пире» Платон вкладывает в уста Диотимы одно из наиболее глубоких размышлений о любви. Люди желают того, что считают благом, и стремятся обладать им всегда. Поэтому Эрос рождается из недостатка — из осознания того, чем мы не обладаем в полной мере и к чему стремимся. Любовь неизбежно заключает в себе желание, тоску и уязвимость: то, что мы любим, имеет для нас значение именно потому, что мы можем этим не обладать, можем это утратить или оказаться неспособными сохранить.

Эта мысль помогает понять, почему любовь способна приносить столько радости и одновременно столько тревоги. Как только нечто становится для нас драгоценным, возникает и возможность его отсутствия. Значимые отношения делают нас счастливыми, но одновременно делают уязвимыми перед возможностью разлуки. Желать другого человека — значит принимать и то, что он обладает собственной волей, которую мы не можем контролировать.

Качество любви во многом зависит от того, как мы обращаемся с этой уязвимостью. Мы можем принять ее и научиться сохранять отношения между двумя свободными людьми, а можем вновь и вновь пытаться устранить неопределенность посредством контроля, ревности и собственничества. В последнем случае желание постепенно перестает видеть другого человека таким, каков он есть, и начинает прежде всего искать в нем ту безопасность, которую мы хотим от него получить.

Любовь и обладание

Диотима говорит, что любовь стремится обладать благом вечно. Речь идет о желании всегда иметь благо, а не об обладании другим человеком. Однако применительно к отношениям это ставит важный вопрос: как примирить наше стремление к длительному счастью со свободой другого человека?

Ни одним человеком нельзя обладать «вечно» так, как мы обладаем вещью. Люди меняются, принимают решения и могут отдаляться от нас. Даже в самых глубоких отношениях они остаются отдельными личностями.

Поэтому важной частью эмоциональной зрелости становится умение принимать эту отдельность. Мы можем сильно желать другого человека и строить с ним нечто долговечное, не стремясь при этом контролировать каждую его мысль, дружескую связь, решение или поступок. Любовь становится хрупкой, когда чувство безопасности начинает зависеть от постоянного ограничения свободы другого человека.

То же относится и к тому, как мы понимаем ревность. Определенный страх потери может естественным образом возникать, когда нечто имеет для нас большое значение, но постоянное подпитывание этого страха не делает связь глубже. Если любые отношения превращаются в надзор, любовь в конечном счете поглощает ту самую свободу, благодаря которой два человека могут свободно выбирать друг друга.

Когда любовь меняет наше суждение

В «Федре» Платон описывает Эрос через образ mania — безумия. При этом он употребляет этот термин не только в негативном смысле. Сократ различает беспорядочное безумие и безумие, вдохновленное Богами, и относит любовь, связанную с Афродитой и Эросом, к одной из форм божественной mania. Однако та же эротическая сила должна находиться под управлением лучших частей души. Когда влечение и желание начинают господствовать, отношения могут становиться чрезмерными и неупорядоченными.

Опыт влюбленности делает этот образ вполне понятным. Один человек может занимать огромную часть наших мыслей, влиять на наше настроение и заставлять нас придавать чрезвычайное значение жестам, которые стороннему наблюдателю показались бы незначительными. Мы можем идеализировать его, закрывать глаза на очевидные недостатки или находить оправдания тому, чего никогда не приняли бы в любой другой ситуации.

Проблема не в самой интенсивности чувства. Эмоциональная жизнь, полностью лишенная интенсивности, тоже была бы обедненной. Проблема начинается тогда, когда интенсивность подменяет собой суждение, потому что сила переживания сама по себе еще не делает нашу интерпретацию верной.

Поэтому любовь также нуждается в sōphrosynē. Самообладание и желание не обязательно должны уничтожать друг друга. Вместе они позволяют человеку любить глубоко, не передавая все направление своей жизни во власть мимолетной страсти.

Желать другому блага

Аристотель предлагает иной, весьма конкретный критерий. В «Риторике» он описывает дружеское расположение как желание другому того, что мы считаем благом, ради самого этого человека, а также готовность, насколько это в наших силах, содействовать осуществлению этого блага.

Такое определение ставит перед нами неудобный вопрос, касающийся многих отношений: когда мы говорим, что любим человека, действительно ли мы желаем ему блага — или прежде всего хотим, чтобы он и дальше удовлетворял наши собственные потребности?

Эти стремления могут сосуществовать. В отношениях естественно хотеть внимания, присутствия, привязанности, сексуальной близости и взаимности. Но любовь становится значительно беднее, когда другой человек существует для нас лишь в силу того, что он нам дает.

Аристотель различает отношения, основанные на пользе, удовольствии и характере человека. Первые два вида могут прекратиться, когда исчезает то, что их поддерживало. Отношения же, основанные на признании и ценности характера другого человека, обладают большей устойчивостью именно потому, что не зависят исключительно от того, что мы от него получаем.

Любовь не означает, что нужно терпеть все

Желать человеку блага не означает, что мы обязаны сохранять любые отношения. Аристотель прямо задается вопросом о том, что происходит, если друг глубоко меняется и становится нравственно хуже. Если ему еще можно помочь исправиться, Аристотель считает правильным попытаться это сделать. Если же его нравственное падение зашло настолько далеко, что исправление уже невозможно, прекращение дружбы он считает вполне понятным.

Этот принцип особенно важен потому, что не позволяет превращать любовь в оправдание безграничного терпения. Женщина может заботиться о человеке и одновременно осознавать, что отношения причиняют ей вред. Она может сохранять привязанность, воспоминания и даже сострадание, не будучи при этом обязанной оставаться в этих отношениях.

Иногда отношения заканчиваются потому, что любовь исчезла. В других случаях — потому, что одной любви недостаточно, чтобы отношения были благими. Для создания прочной связи необходимы также доверие, уважение, ответственность, совместимость и взаимность. Сама по себе сила чувства не способна автоматически восполнить отсутствие этих качеств.

Любовь к себе

Аристотель также предлагает интересное размышление о любви к самому себе. Он понимает, что это выражение может обозначать эгоизм и стремление присвоить себе богатство, удовольствия и почести, однако отличает такую любовь от ее более достойной формы — той, при которой человек желает для себя благородного и стремится поступать в соответствии с Добродетелью. В этом смысле он даже утверждает, что хороший человек должен обладать правильной любовью к самому себе.

Это позволяет отличить любовь к себе как от эгоизма, так и от поверхностной идеи о том, будто мы должны всегда считать себя замечательными. Забота о себе не означает безусловного одобрения всего, что мы делаем. Она означает желание того, что мы действительно считаем благом для самих себя, и достаточное самоуважение, чтобы исправлять себя, когда наши поступки ведут нас в противоположном направлении.

Человек может также находиться в разладе с самим собой. Аристотель описывает человека, разум которого стремится к одному, тогда как его порывы постоянно увлекают его к другому, создавая своего рода внутреннее разделение. Наша способность быть друзьями самим себе возрастает по мере того, как наши мысли, желания и поступки постепенно перестают вступать друг с другом в противоречие.

Женщина, лишенная самоуважения, также рискует требовать от отношений невозможного: постоянных доказательств того, что она имеет право существовать, быть желанной и обладать ценностью. Никакое количество внимания извне не способно дать прочную опору тому, что человек вновь и вновь отрицает внутри самого себя.

Любовь делает нас похожими на тех, с кем мы проводим время

Для Аристотеля дружба — нечто большее, чем просто чувство привязанности. Друзья занимаются чем-то вместе, проводят друг с другом время и неизбежно начинают влиять друг на друга. В его представлении дружба между хорошими людьми способна помогать обоим становиться лучше, тогда как отношения, строящиеся вокруг дурного поведения, могут, напротив, укреплять именно такие привычки.

Поэтому важно внимательно выбирать тех, кого мы подпускаем близко к себе. Любить человека неизбежно означает впускать его в часть собственной жизни, а то, что постоянно повторяется внутри отношений, постепенно может начать восприниматься как норма. Одни связи развивают в нас ясность, дисциплину, любознательность и достоинство; другие приучают ко лжи, хаосу, презрению или посредственности.

Это не значит, что нужно выбирать людей по недостижимому стандарту совершенства, которому никто не соответствует. Однако вполне разумно наблюдать за тем, какая часть нас самих развивается, когда мы долго находимся рядом с определенным человеком. Любовь формирует характер через те привычки, которые она создает.

От боли к гневу

Любовь и ненависть часто воспринимаются как две прямо противоположные крайности, однако между ними существует множество промежуточных состояний. Аристотель проводит четкое различие между гневом и ненавистью. Гнев возникает в ответ на переживаемое оскорбление или пренебрежение, сопровождается болью, обычно направлен на конкретного человека и сохраняет желание, чтобы другой почувствовал нашу реакцию. Со временем он может утихнуть.

Это объясняет, почему люди, которых мы любим, способны вызывать в нас гораздо более сильный гнев, чем незнакомцы. Мы ожидаем от них внимания, уважения, понимания и взаимности. Когда эти ожидания оказываются преданы, боль может очень быстро принять форму гнева.

Гнев на человека не означает, что мы перестали его любить. Иногда он, напротив, показывает, насколько по-прежнему важны для нас эти отношения. Трудность состоит в том, чтобы не позволить одной лишь боли определять наши дальнейшие поступки, особенно в те моменты, когда нам хочется причинить другому боль, чтобы он понял, насколько глубоко ранил нас.

Когда гнев превращается в ненависть

Аристотель рассматривает ненависть как гораздо более радикальное состояние. Гнев желает, чтобы обидчик страдал, но при этом еще может оставлять место для сострадания. Ненависть, напротив, желает другому зла более устойчивым образом и способна распространяться даже на целые группы людей. По Аристотелю, ненависть может переживать течение времени так, как гнев зачастую не способен.

Это различие важно потому, что ненависть меняет то, как мы видим другого человека. Когда мы гневаемся, мы все еще можем признавать некоторые его хорошие качества и помнить то, что нас связывало. Но когда ненависть укореняется, мы склонны переосмысливать все через призму того, что презираем. Даже хорошие воспоминания могут начать вызывать подозрение, а сам человек рискует целиком свестись в нашем восприятии к той ране, которую он нам причинил.

В таком состоянии сострадание становится гораздо труднее. Мы уже хотим не просто защитить себя или добиться справедливости; у нас может возникнуть желание увидеть другого человека потерпевшим неудачу, страдающим или униженным. Поэтому ненависть способна причинять вред и тому, кто ее в себе носит, поскольку часть его внутренней жизни продолжает оставаться выстроенной вокруг того самого человека, которого он стремится отвергнуть.

Однако и сама ненависть должна оцениваться с учетом ее причины, направленности и цели. Между слепой ненавистью, стремящейся причинить страдание без достаточной причины и меры, и оправданной ненавистью, возникающей в ответ на серьезную несправедливость, существует существенное различие. Ненависть может дать решимость, необходимую для сопротивления злу, защиты других и стремления к справедливости там, где одного кратковременного всплеска гнева оказалось бы недостаточно. Важно то, остается ли эта сила под управлением мудрости и направлена ли она к справедливой цели.

Это различие важно и в рамках Зевистской этики. Наш Верховный Жрец объясняет, что ненависть, подобно гневу и другим мощным человеческим побуждениям, сама по себе не является злом. Если ее правильно понимать и держать под контролем, она может служить справедливости. Но, становясь слепой, она способна привести к жестокости, бессмысленному разрушению и даже к гибели самого человека, который ее испытывает.

Поэтому нам следует учиться отличать оправданное противостояние от личной обиды. Несправедливость может требовать твердого и длительного сопротивления, однако это не дает нам права отказываться от разума, действовать без чувства меры или направлять свою враждебность на тех, кто не несет ответственности за произошедшее. Даже если ненависть имеет законное основание, ее проявление все равно должно оставаться подчиненным рассудительности.

Когда любовь превращается в ненависть

Еврипид начинает «Медею» особенно резким образом. Кормилица вспоминает, насколько глубоко Медея любила Ясона, ради которого оставила отца, родину и дом. После его предательства, по словам кормилицы, любовь обратилась во вражду, а самые дорогие связи были разрушены.

Медея — крайний и трагический случай, а не модель женской психологии. Именно поэтому ее история позволяет увидеть в преувеличенной форме то, что в совершенно ином масштабе может происходить и в обычной жизни: когда человек вложил в отношения почти всего себя, их утрата может переживаться как разрушение собственной идентичности. Медея потеряла не просто Ясона. Последовав за ним, она оставила позади значительную часть того, из чего прежде складывалась ее жизнь.

Боль постепенно превращается в желание наказать. В конце концов месть становится настолько важной, что Медея оказывается готова нанести удар даже по тому, что любит сама, лишь бы причинить боль Ясону. Сама Медея представляет свою решимость как проявление силы, однако трагедия показывает ужасающие последствия того, что раненая гордость и жажда мести получают власть над всеми прочими соображениями.

Трагедия показывает, насколько опасно выстраивать всю свою идентичность вокруг другого человека. Когда отношения заканчиваются, внутри остается слишком мало пространства, из которого можно было бы наблюдать собственную боль, не позволяя ей полностью поглотить себя. Глубокая любовь требует близости, но здоровые отношения не должны поглощать все остальные стороны личности.

Ненависть к человеку все еще связывает нас с ним

После того как нам причинили боль, мы можем больше всего на свете хотеть не иметь с человеком ничего общего — и при этом продолжать постоянно о нем думать. Мы снова и снова прокручиваем в памяти разговоры, придумываем ответы, следим за тем, что он делает, или мысленно создаем сцены, в которых он наконец понимает, что именно сделал с нами.

В таких случаях отношения внешне уже завершились, но по-прежнему занимают огромное внутреннее пространство. Ненависть может становиться еще одной формой связи, поскольку продолжает организовывать наше внимание, время и эмоции вокруг того же человека.

Чтобы освободиться от человека, вовсе не обязательно прощать его в смысле восстановления отношений. Это может означать достижение такого состояния, в котором он больше не определяет наше внутреннее состояние изо дня в день. В некоторых случаях безразличие, достигнутое через ясное понимание произошедшего, может стать гораздо более полным разрывом связи, чем ненависть.

Это не означает отказа от стремления к справедливости, если действительно была совершена несправедливость. Мы можем продолжать противостоять ей, требовать ответственности и защищать себя, не позволяя обиде управлять всеми остальными сторонами нашей жизни.

Любовь и Вражда как силы космоса

Эмпедокл переносит любовь и конфликт на совершенно иной уровень. В его философии четырьмя основополагающими элементами движут две силы — Philótēs, Любовь, и Neîkos, Вражда или Раздор. Любовь стремится соединять различные элементы, тогда как Вражда разделяет их. Космос возникает через их чередование, и ни одна из этих сил не остается господствующей вечно.

Не следует автоматически превращать эту космологию в психологическую теорию отношений, поскольку Эмпедокл объясняет прежде всего устройство природы. Однако сам образ позволяет увидеть важную мысль: и соединение, и разделение являются частью реальности. Не все, что однажды соединилось, должно оставаться вместе навсегда, и разрыв сам по себе не обязательно означает нравственную неудачу.

Эта взаимосвязь Любви и Вражды подробно раскрывается в учении нашего Верховного Жреца. В условиях Маат Любовь соединяет, тогда как Вражда сохраняет необходимые различия, границы и способность сопротивляться тому, что причиняет вред. Когда любая из этих сил действует без должной меры, Любовь может превратиться в удушающее обладание, а Вражда — выродиться в разрушительный конфликт. Гармония требует, чтобы обе силы сохраняли надлежащее соотношение.

Даже важные отношения могут завершиться, не делая ложным все, что происходило прежде. Мы можем признать, что человек имел большое значение в определенный период нашей жизни, и одновременно принять, что этот период закончился. Стремление превращать всякое расставание в ненависть часто рождается из желания упростить то, что по своей природе вовсе не является простым.

Любить, не теряя себя

Глубокая любовь требует открытости. Человек, который стремится защитить каждую часть самого себя, возможно, сможет избежать некоторых ран, но тем самым затруднит и подлинную близость. Открыться другому человеку — значит позволить ему узнать нас, доверить ему уязвимую часть своей жизни и принять определенную степень риска.

Но такая открытость не требует от нас стирать собственные границы. Женщина может любить глубоко и при этом сохранять дружеские связи, интересы, способность к самостоятельному суждению, автономию и внутреннюю жизнь, которая не зависит целиком от настроения любимого человека. Все это не умаляет отношений. Напротив, зачастую именно это не позволяет возлагать на них обязанность удовлетворять все человеческие потребности сразу.

К жертвенности также следует относиться внимательно. Любовь естественным образом порой побуждает нас отказаться от чего-то желанного ради блага другого человека, и Аристотель признает, что добродетельный друг способен идти на большие жертвы ради других. Но отношения, в которых один человек постоянно жертвует своим достоинством, душевным покоем, стремлениями и личными границами, тогда как другой лишь принимает эти жертвы, утрачивают ту взаимность, которая делает возможной подлинную дружбу.

Любовь, воспитывающая желание

В «Пире» путь Диотимы ведет желание от красоты одного тела к все более широкой способности распознавать красоту в душах, занятиях, знании и, наконец, в самой Красоте. Желание не уничтожается — оно воспитывается, поскольку то, что первоначально привлекает нас в одном человеке, способно научить нас распознавать более высокие блага.

Эта мысль напрямую связана с темой красоты. Сначала мы можем влюбиться в лицо, голос, само присутствие человека или испытать к нему физическое влечение, однако подлинное узнавание другого неизбежно ставит перед нами иные вопросы. Что он за человек? Как он относится к тем, кто ничего не может ему дать? Как реагирует, когда события развиваются не так, как ему хотелось бы? Способен ли он держать слово? Красота может привлечь нас; характер во многом определяет то, что происходит дальше.

Зрелая любовь также воспитывает наши желания. Со временем мы можем все меньше поддаваться одной лишь силе чувства и внимательнее относиться к тому, что именно отношения привносят в нашу жизнь.

В Зевизме Эрос также обладает божественным измерением, выходящим за пределы непосредственного опыта человеческого влечения. Стремление к красоте и благу может становиться частью движения души к Богам. Через развитие мудрости, добродетели и духовного понимания желание может направляться ко все более высоким формам красоты и совершенства. То, что начинается как влечение к другому человеку, тем самым может стать возможностью развить собственный характер и углубить понимание Божественного.

То, что мы любим, формирует нас

И любовь, и ненависть направляют наше внимание. Они влияют на то, чему мы решаем посвящать свое время, мысли и силы. Поэтому вопрос о том, что именно мы любим, неотделим от того характера, который мы в себе формируем.

Мы можем любить знание, красоту, дружбу, истину, семью, удовольствие, власть, признание или деньги. Ни одна человеческая жизнь не имеет лишь одного объекта любви, однако огромное значение имеет порядок, в котором мы располагаем эти блага. Когда нечто второстепенное начинает восприниматься как совершенно необходимое, вся наша жизнь рискует оказаться подчиненной стремлению это сохранить.

Ненависть тоже может становиться организующим принципом. Человек способен годами определять себя через противопоставление другому человеку, группе или пережитому в прошлом опыту. В таком случае то, что он презирает, парадоксальным образом получает огромную долю его времени и продолжает влиять на то, кем он становится.

Поэтому воспитание характера означает также воспитание любви и ненависти. Оно требует учиться понимать, какие люди заслуживают быть рядом с нами, какое поведение мы должны отвергать, не превращая это отвержение в одержимость, какие желания стоит развивать, а какие необходимо держать под контролем.

Любовь способна сделать нас более щедрыми, смелыми, терпеливыми и творческими. Но она же может сделать нас зависимыми, ослепить и заставить терпеть то, что в иных обстоятельствах мы без труда признали бы неправильным. Ненависть может возникнуть из реальной раны и дать понять, что какая-то граница была нарушена. Если она оправданна и остается под управлением разума, то способна укрепить нашу решимость сопротивляться несправедливости. Но если позволить ей стать слепой или навязчивой, мы рискуем наделить эту рану властью, далеко превосходящей само событие, которое ее причинило.

Поэтому учиться любить — значит также учиться выбирать, устанавливать границы и иногда отпускать. Учиться не быть управляемыми ненавистью не означает отрицать причиненный нам вред, отказываться от справедливости или принуждать себя к примирению, которого мы не хотим. Это означает не позволять тем, кто причинил нам боль, управлять нашими суждениями и занимать ту часть нашей жизни, которую мы больше не желаем им отдавать.

Женщина может любить глубоко, не растворяясь в человеке, которого любит. Она может пережить утрату, не позволяя ей разрушить все остальные стороны своей личности, и может уйти от кого-то, не превращая его при этом в абсолютного врага. Такая способность требует внутренней работы: понимания того, что именно мы чувствуем, умения управлять своими чувствами, не подавляя их, и способности выбирать, какие из них заслуживают стать устойчивой частью нашего характера.

Оригинал: Love and Hatred